§ 6. Мир художественной культуры Возрождения

Гуманисты спорили о человеке в трактатах и письмах, а их современники — поэты, живописцы и ваятели — говорили о том же красками, камнем и стихом. У эпохи сложился общий любимый образ: человек, в котором телесная стать и сила ума соединены в одно. Мысль, что каждый имеет право на счастье и что двух одинаковых людей на свете не бывает, разошлась из Италии по всей Европе и всюду нашла сторонников.

Английский драматург. Дальше всего от Италии лежала Англия — и там появился сочинитель, чьи пьесы играют до сих пор. Уильям Шекспир (1564—1616) (рис. 1) вырос в тихом провинциальном городке, но задержался там ненадолго: юношу тянул шумный Лондон. В столице он выходил на сцену как актёр, писал пьесы и до того сжился с театром, что весь мир видел подмостками, а людей — актёрами на них. От сцены он ждал большего, чем развлечение: она должна была учить зрителя не гнуться под ударами судьбы, распознавать лицемерие и не мириться с подлостью.

Люди в его пьесах умны, сильны и горды — и почти всегда проигрывают. Офелию предают самые близкие; Отелло верит клевете и убивает Дездемону; Гамлета настигает отравленный клинок; короля Лира выставляют из дома собственные дочери, и старик остаётся нищим скитальцем. Каждому приходится решать одно и то же: покориться злу или подняться против него. Против Ромео и Джульетты — вражда двух семейств и весь свет; влюблённые гибнут, но от своего чувства не отрекаются, и оно делает их свободными. Оттого сквозь все поражения и слышна главная мысль поэта: «Какое чудо природы человек!»

Испанец, придумавший Дон Кихота. Такой же силой духа наделён рыцарь Дон Кихот, который вместе со своим оруженосцем Санчо Пансой бредёт по испанским дорогам на выручку всем слабым и обиженным. Придумал их Мигель Сервантес (1547—1616), и собственная его жизнь похожа на приключенческий роман. Он родился в семье обедневшего дворянина, отучился в университете и поступил в войско. Руки он лишился в морском бою, а когда возвращался домой, его захватили разбойники: пять лет ушло на алжирский плен, пока родня не собрала огромный выкуп. Только вернувшись на родину, он взялся за перо — и это стало главным делом его жизни.

«Дон Кихота» писатель затевал как насмешку над рыцарскими романами Средневековья. Герой книги — тощий и высохший Рыцарь Печального Образа: старые помятые доспехи, шлем с картонным забралом, полуживая кляча — и вперёд, странствовать. Всякая несправедливость приводит его в благородный гнев: хозяин не платит батраку, жестокий суд отправляет людей на каторгу, — и рыцарь обнажает оружие за обиженных, потому что ради свободы и чести, по его убеждению, стоит рисковать жизнью. Нелепостей с ним случается без счёта: то он примет ветряные мельницы за злых великанов и бросится на них с копьём, то ринется в бой с войском, которое окажется стадом баранов. Но внимательный читатель смеяться не спешит: за выходками безумца видны ум, благородство и человечность.

Эпоха титанов. Возрождение недаром зовут временем титанов: трудно назвать другой век, подаривший столько гениев сразу, и почти каждый из них был одарён во многом. Леонардо да Винчи (1452—1519) поражал современников именно этим. Он писал картины и стихи, строил, ваял, сочинял музыку и прекрасно пел, брался за физику, математику, астрономию, историю и философию, знал толк в механике и в военном деле. Знавшие его вспоминали, что и внешностью он был хорош: высок, ладно сложён, силён до того, что правой рукой сгибал подкову, будто она свинцовая, всегда щегольски одет, а разговор его был обворожителен.

После него осталось около семи тысяч страниц рукописей, черновиков и записей — а вот картин совсем мало, хотя живопись он ставил выше прочих искусств и называл её их царицей. В своём сочинении о живописи Леонардо писал, что художнику дана почти божественная власть: тот способен вместить в себя всё разнообразие природы, собрать его сначала в уме и лишь затем перенести на доску или холст. И работал он как исследователь: расчёты помогали ему передать на плоскости глубину и перспективу, а долгие опыты научили лепить объём тончайшими переходами света и тени.

Героями его картин стали не боги и святые, а обыкновенные люди. Такова юная мать в «Мадонне Литта», прижавшая к груди дитя: нежность её рук и еле заметная улыбка говорят о самой земной материнской любви. За её спиной два окна, а в них пейзаж, увиденный с огромной высоты; человек той эпохи и мечтать не мог подняться в воздух, а художник этот вид уже показал. Не меньше загадок и в портрете жены богатого флорентийца — «Джоконде» (рис. 2). Мона Лиза спокойно и величаво сидит в кресле и смотрит прямо на того, кто стоит перед картиной; на губах её чуть заметная улыбка, а лицо и фигуру окутывает лёгкая дымка, смягчающая очертания. Кажется, будто женщина знает что-то, чего не знаем мы.

Сохранились и фрески Леонардо. Фреской называют картину, написанную красками прямо по сырой штукатурке стены: краска въедается в неё и держится столетиями. Такой росписью в Милане украшена стена трапезной богатого монастыря — это «Тайная вечеря». Художник выбрал самую острую минуту евангельского рассказа: Христос собрал учеников в последний раз и только что произнёс, что один из них его предаст. Лица учеников не повторяют друг друга — удивление, испуг, гнев, недоверие, отчаяние. Сам Иисус спокоен и печален, и лишь бессильно лежащие ладонями вверх руки выдают, что он ждёт неизбежного. Последние годы мастер прожил не на родине: французский король позвал его к себе придворным живописцем. Смерть Леонардо опечалила всех — современник записал, что никто ещё не сделал для живописи столько.

Соперник, выбравший камень. Микеланджело Буонарроти (1475—1564) пережил Леонардо почти на полвека и всю жизнь с ним соперничал. Он оставил после себя и здания, и росписи, и статуи, но мастером считал себя прежде всего в ваянии: скульптуру он звал первым из искусств, потому что она лучше прочих славит человека и его красоту. Работал он во Флоренции. Мысль его была такая: произведение уже спрятано природой в глыбе мрамора, и мастеру остаётся лишь убрать всё лишнее; о том же он написал и в одном из своих сонетов.