§ 2. Территория, население и хозяйство России в начале XVI в.

Людей в России к началу XVI столетия насчитывалось около шести миллионов — меньше, чем сегодня живёт в одной Москве, а расселены они были по огромному пространству от западных рубежей до Северного Урала. Почти все эти люди кормились от земли: как и столетия назад, главным делом оставалась пахота.

Пахали, однако, уже не так, как деды. В лесах северо-восточной и северной Руси долго держалась подсечно-огневая система: участок леса вырубали, стволы и сучья сжигали, зола удобряла почву, и по такой гари два-три года снимали хороший хлеб. Потом истощённое место бросали и выжигали новое. Со второй половины XV столетия по всему Московскому государству эту привычку вытеснил другой порядок — трёхполье, или трёхпольный севооборот. Крестьянин делил пашню на три части. Одну засевал яровыми — теми хлебами, что сеют весной и убирают той же осенью. Вторую занимал озимыми: их сеют под зиму, всходы уходят под снег, а урожай берут следующим летом. Третья часть год стояла незасеянной, «под паром», и отдыхала. На будущий год участки менялись местами, и так по кругу. Быстрого богатства такой порядок не давал, зато урожай выходил ровным год за годом, да и земля от него не выдыхалась — а на подсеке земля выдыхалась быстро, и жечь новый лес приходилось снова и снова.

Вместе с трёхпольем поменялся и набор хлебов. Главной озимой культурой стала рожь, главной яровой — овёс. Пшеницы, ячменя и проса сеяли заметно меньше прежнего. Зато распространилась гречиха, зерно которой особенно питательно. Землю поднимали сохой и её улучшенной родственницей — косулей, кое-где плугом, а взрыхляли и ровняли бороной (рис. 1).

Хлеба всё равно родилось мало — почти повсюду в стране урожаи были низкими, и виновата в этом была не столько работа, сколько природа. Основные земледельческие области попали в зону рискованного земледелия: так называют места, где погода слишком часто губит труд пахаря — то весенний холод, то летняя засуха, то ранний снег на неубранном поле. Зима здесь долгая и морозная, лето короткое, весна и осень непредсказуемы. На всю полевую работу оставалось около ста тридцати дней в году — от середины апреля до середины сентября, да и из них надо было вычесть церковные праздники. Дней тридцать съедал сенокос, а за оставшуюся сотню требовалось успеть вспахать, посеять и сжать. Сто дней на всё хозяйство — это значит, что каждый погожий день был на счету и работали в него от зари до зари. Недаром эту летнюю пору и назвали страдой — от слова «страдать».

Удобрять поля было почти нечем. Единственным удобрением служил навоз, а навоза не хватало, потому что скота крестьяне держали мало. Круг замыкался: чтобы прокормить скотину долгой зимой, надо запасти сено, а сенокос отнимает те самые дни, которых не хватает на хлеб. Без лошади всё же было не обойтись — обычно в деревне на каждого взрослого работника приходилось по рабочей лошади. Держали и корову с телятами, овец, кур и прочую птицу, но всё это оставалось при хозяйстве подспорьем, а не основой.

Порядок в деревне держала община, которую называли просто миром. Мир нарезал семьям пахотные наделы и огороды, следил, кто и как пользуется сенокосами, промысловыми угодьями, озёрами и реками. Он же раскладывал по дворам подати и повинности, которых требовало государство. Податью называли сбор в казну деньгами или хлебом, повинностью — работу, которую двор обязан был отработать; сколько возьмут с деревни, решала не деревня, а вот кому сколько тянуть из общего груза, решал мир. Одному двору против неурожая было не выстоять, миром — можно: и подати, и работы мир раскладывал на всех, а не на одного.

На дальних окраинах складывалась совсем другая жизнь. Весь XVI век росло число казаков. Одни из них — городовые — служили в пограничных крепостях за государево жалованье.