§ 15. Культурное пространство России в XVI в.

Единое государство меняло не только приказы, войско и границы. Менялось и то, что труднее сосчитать: чему учили детей, какие книги переписывали и печатали, каким ставили храм, о чём пели на праздниках. Всё это вместе историки зовут культурным пространством страны. Урок — о том, каким оно стало в XVI веке: от азбуки, которую разбирали с сельским священником, до тяжёлого орудия, отлитого по государеву заказу, и от кавказских сказаний о богатырях до праздничного стола в карельской избе.

Начать стоит с общего. Собрав земли, страна свела вместе и их умельцев: то, что копилось порознь в Новгороде, Пскове, Твери, Рязани, теперь сходилось в одно. К этому добавлялось принесённое народами, с которыми русские земли давно соседствовали и торговали. Так складывалась единая русская культура, и век этот стал для неё временем подъёма.

О чём говорили произведения того столетия? Прежде всего о делах государственных: в них слышны героические ноты, любовь к отечеству, уверенность, что власть должна быть крепкой. Но рядом пробивался и другой интерес — к отдельному человеку, к тому, что у него на душе. Две эти струи и отличают культуру века от прежней, древнерусской: она стала заметно более государственной и одновременно более внимательной к живому лицу.

Сбросив ордынскую власть и собравшись в одно целое, Россия стала охотнее общаться с другими странами. Особенно плотными вышли связи с Италией: оттуда приезжали зодчие и прочие мастера, чьи работы надолго остались в русской культуре. Кстати, ровно в те же десятилетия в самой Италии живописец и писатель Джорджо Вазари составлял свои «Жизнеописания» художников — книгу, с которой принято начинать историю науки об искусстве. Один из приезжих итальянцев, Аристотель Фиораванти, поставил в Кремле главный собор страны — он на рис. 1.

Духовная жизнь общества по-прежнему шла под сильным присмотром церкви. Съезд духовенства, собравшийся в Москве в 1551 году, прямо назвал, на что следует равняться в искусстве. В иконописи образцом объявили работы Андрея Рублёва, в зодчестве — тот самый кремлёвский собор, в словесности — сочинения митрополита Макария и людей его круга. Художнику и строителю больше не приходилось гадать: образец был указан сверху, и спорить с ним никто не собирался.

Растущему государству требовались люди, умеющие читать и писать, — счетоводы, подьячие, книжники. На том же съезде решили открыть училища при церквях и монастырях, и в столице, и в других городах: духовенству велели брать детей прихожан на обучение грамоте и книжному письму. Решение это касалось всех городов сразу и было для страны новостью: до тех пор школа оставалась делом случая и доброй воли отдельного настоятеля.

Учили не только священники. Появились и «мастера» из мирян, бравшиеся за то же дело: за кашу да гривну денег они вели ребёнка через науку два года. А вот учитель, приходящий в дом, был тогда ещё редкостью — такое могли позволить себе немногие, и наставника обычно искали из своих же, из духовенства.

Чему учили? Началам богословия, чтению, письму, иногда счёту. Пособиями служили богослужебные книги: особых учебных книг поначалу не было, а грамматика и арифметика как отдельные пособия появились лишь во второй половине столетия. Ребёнок, стало быть, учился читать по тем же страницам, которые слышал в храме, — заодно запоминая их наизусть.

Где держали книги? В больших обителях — Троице-Сергиевой, Иосифо-Волоколамской — и в крупных соборах вроде новгородской Святой Софии стояли обширные собрания, которые называли книгохранительными палатами. Кое-кто из знати завёл книги и дома; самое большое частное собрание было у Ивана IV. Книга в ту пору стоила дорого, и такое собрание говорило о хозяине не меньше, чем богатый двор или дорогое оружие.

Грамотных становилось больше, и не только среди бояр, духовенства и купцов: читать и писать всё чаще умели и посадские люди — ремесленники да торговцы городских слобод. Для них грамота была не украшением, а рабочим инструментом: без неё не составить кабалы, не свести счёты, не подать челобитья.

Отдельная нужда явилась вместе с посольствами. Чем шире Россия вела переговоры с Европой и Востоком, тем нужнее становились люди, знающие чужие языки. Со второй половины столетия молодых людей начали отправлять за рубеж: нескольких послали в Константинополь учиться греческой грамоте, одного — в немецкие земли. На рубеже веков целая группа училась в Англии, Германии и Франции. Вскоре свою школу для будущих дипломатов и переводчиков завёл и Посольский приказ.

На землях бывшего Казанского ханства учение шло своим, давно налаженным путём. Получать знания здесь считали делом богоугодным для каждого мусульманина, а учителями были люди духовного звания. При мечетях — и в городах, и даже в сёлах — работали мектебе и медресе. Много занимались языками, прежде всего арабским и персидским. Читали рукописные сочинения по географии, по истории, по происхождению народов, читали и стихи. О том, как высоко стояло здешнее учёное дело, говорит рукописный математический трактат «Сборник правил», составленный Мухутдином Мухаммедом.

Подведём промежуточную черту. За одно столетие просвещение перестало быть занятием одних обителей: училища появились по решению съезда духовенства, к делу подключились миряне, знатные люди завели домашние собрания книг, а посольская служба потребовала знатоков чужих языков. И одновременно на востоке страны работала своя, давно сложившаяся школа — с медресе, арабским языком и рукописными трактатами. Единое государство не отменило разных путей учения, а поставило их рядом, и это одна из главных примет века.

Середина столетия принесла событие, перевернувшее всё книжное дело. Печатать книги в России начали по замыслу Ивана IV и с одобрения церкви. В Москве завели казённую типографию — Печатный двор, и в 1564 году Иван Фёдоров вместе с помощником Петром Мстиславцем выпустил «Апостол», первую русскую печатную книгу, на которой проставлена дата. Её разворот — на рис. 2. Через год из-под того же станка вышел «Часословец», по нему учились грамоте.

Фёдоров был не просто искусным наборщиком. Он правил переводы, выбрасывал слова, которых уже никто не понимал, и ставил на их место понятные, а в конце книги писал послесловия и рассуждал в них о пользе учения. По нынешним меркам он соединял в одном лице печатника и редактора — и, судя по послесловиям, второе занятие любил не меньше первого.

В конце столетия напечатали и первое русское пособие по счёту — с длинным названием, где арифметика названа сразу по-гречески, по-немецки и по-русски. В нём объясняли сложение и вычитание, умножение и деление, действия с дробями, а задачи чаще всего брали из торговли: посчитать товар, выручку, долю. По такой книге учился не будущий учёный, а будущий приказчик или купеческий сын.

И главное. Печатная книга обходилась заметно дешевле рукописной, а потому доходила до тех, кому переписанная от руки была не по карману. Просветительское значение станка оказалось огромным: одно дело — десяток списков, которые монах выводил пером месяцами, и совсем другое — сотни одинаковых книг.

Сравним два способа сделать книгу. Рукописную выводил пером человек: он тратил на неё месяцы, ошибался и уставал, а каждая следующая копия обходилась ровно во столько же, во сколько первая.